В 2025 году в России впервые с 2017 года зафиксирован рост подростковой преступности – на 18% в целом, и в полтора раза – тяжких и особо тяжких. Пугающую статистику сообщили в Генпрокуратуре и Следственном комитете. О схожей тенденции рассказали и в управлении СКР по Владимирской области: за прошлый год несовершеннолетние совершили 143 преступления. В их числе – и резонансные, как снятое на видео избиение жителя Александрова, которое в сентябре учинили двое юношей, один из которых был вооружен ножом. Или случившийся в марте в Коврове факт жестокого обращения с животным, когда группа подростков пыталась заживо закопать щенка. Для сравнения, годом ранее было расследовано 138 преступлений, две трети из которых отнесены к категории тяжких и особо тяжких.
Следователи не назвали причин роста агрессивности юных, пообещав, что в 2026 году сосредоточатся не только на суровом наказании виновных, но и на профилактике, чтобы не дать подросткам попасть в сети экстремистских и деструктивных движений. Чтобы разобраться в подоплеке «обаяния зла» и понять, почему и когда под него попадают юные, 
мы поговорили с психологом-практиком Анной Саркисовой, которая 17 лет работает консультантом, НЛП-практиком и арт-терапевтом, ведет группы психологической поддержки для взрослых и детей.
– Анна, почему периодически случаются «поветрия» агрессии со стороны несовершеннолетних?
– Всплеск агрессии в подростковом возрасте – это, в целом, нормально. Он связан с физической и ментальной перестройкой: ребенок заново принимает себя и «встраивается» в окружающий мир. Этому периоду свойственны угловатость, даже грубость в самовыражении, экспрессия и максимализм. Но все проходят его по-разному, и если мы говорим о чрезмерной агрессии, то ее могут спровоцировать как сложившаяся к этому времени внутренняя система ценностей и убеждений, так и внешняя среда. Сейчас ученые склонны думать, что, когда мы говорим о подростках, агрессивность очень связана с подражанием, так как оно – часть нашей природы, мы в принципе учимся через ассоциации, неосознанно копируем. И отнюдь не только положительные примеры – негативные могут быть более яркими. К тому же насилие часто имеет мощную медийную подачу: музыка, фильмы, новости, игры, субкультура, которые, конечно, влияют на невызревшие умы и нередко подталкивает как бы доказать себе: «Я тоже так могу».
– Чем насилие обаяет юные умы?
– Когда ребенок считывает образ агрессора, он, прежде всего, может выделять лидерство, пусть и в извращенной его форме. Такой абсолютный контроль над ситуацией, который я здесь и сейчас получаю. Именно поэтому сообщество психологов и психиатров не очень тепло относится к тому, чтобы щедро и подробно освещать агрессию. Большое количество такого контента в сознание даже нормального ребенка может уложить насилие как что-то естественное. И это, подчеркну, будет обязательно ассоциироваться с силой, значимостью.
– Которых так жаждешь в юном возрасте…
– Именно. А тут тебе ярко презентуют возможный вариант.
– Жертвы буллинга, которые берутся за оружие, действуют по тем же ассоциациям?
– Это другая сторона медали. Жертва травли может быть и со здоровой психикой, но доведена до состояния, когда теряет ограничения и движима только желанием радикально решить проблему, не учитывая последствия. Ребенок может быть настолько замкнут в негативном контексте, что теряет контакт с реальностью. И чем дольше в нем бьется, тем более революционные выходы приходят на ум: просто положить этому конец, проявив агрессию по отношению к другим или к себе. По сути, здесь мы говорим о сигнале SOS, который посылает «Жертва», и о ее перерождении в «Преследователя», если помощь не пришла вовремя.
– Как быть родителям? Искусственно ограждать от агрессивной повестки или, наоборот, садиться и вместе смотреть новости или тот же «Бойцовский клуб», чтобы ребенок «снял» адекватные смыслы? Знаю такие примеры, причем речь о детях 12-14 лет.
– С одной стороны, родитель, действительно, должен сопровождать ребенка. И упомянутый возраст в этом плане особенно уязвим: часто бывает, что уже достаточно взрослые и тело, и, скажем так, порывы, а голова еще во многом детская. Под последним имею в виду очень сглаженное восприятие реальности: малая детализация, малое обдумывание последствий, обилие импульсивности и экспрессивности – для подростка это норма. Но сложность в том, что именно в этом возрасте ребенок учится заново обращаться с агрессией, потому что раньше это было сложно и физически, и психологически, а сейчас он подрос и чувствует, что внутри есть ресурс. Что уже не надо быть «за» взрослыми, а можно самому заявить о себе и постоять за себя. Но требуется некое лекало, как это делать.
– И им может стать «неправильное» кино или опасная субкультура?
– Не совсем. Первое, что делает ребенок, чтобы разобраться в этой теме – берет за образец поведение своей семьи. Это первая репрезентативная группа, где выясняется, как можно выражать злость, гнев, обиду, возмущение. Тут важно повторить, что это нормальные эмоции, которые помогают себя защитить, выставить границы, заявить о своей значимости: я здесь, я есть, я не пустое место. Просто, как и любым инструментом, мы должны уметь агрессией пользоваться. А это обеспечивают здоровая нервная система, когда человек адекватно строит контакт с внешним миром, и хорошие образцы.
– Хорошие – это что значит?
– Это значит пускать в ход агрессию ровно тогда, когда это нужно, и ровно в той пропорции, в которой это уместно. То есть, предположим, если мой папа устраивает истерику и погром в доме из-за того, что ему не вовремя подали чай, то он непропорционально использует гнев. И я, ребенок, с одной стороны, приучаюсь его бояться и недолюбливать, потому что на подсознательном уровне нам не нравятся люди, с которыми мы не можем быть в безопасности. И тут же, через запятую, делаю вывод, что истерика и погром – это способ управления людьми и ситуацией. И когда я буду в кризисном состоянии, первое, что подскажет мозг, это папин образец: «Помнишь? Так можно! Давай так сделаем, посмотрим, что будет». Конечно, это не значит, что взрослые должны стать идеальными. Но нужно знать, что своим присутствием мы прямо и сильно влияем на ребенка. И, помня про подражание, бесполезно читать долгие лекции о том, как правильно себя вести, если через две минуты я на пустом месте разругалась в магазине с продавщицей. Тут важно и то, как сами родители проживают и выражают свою агрессию, и то, как они реагируют на попытки ребенка продемонстрировать негативные чувства. Можно быть злым в моменте и взрослому, и ребенку. Принципиален вопрос границ: что мы можем позволить себе сделать из злости, а что – нет.
– То есть самому родителю можно быть агрессивным?
– Нужно быть самим собой. Если я агрессивна по жизни, по характеру, конечно, как бы я ни сдерживалась, это будет прорываться, и мой ребенок это будет видеть. Тут важно другое – окраска агрессивности. Она должна быть незлокачественная, то есть я вспылила, но это безопасно, и ребенок это понимает. А если моя агрессия заставляет ребенка прижать уши и бежать как можно дальше – это уже то, с чем нужно разобраться в себе. Так что, если вы беспокоитесь о том, что сын/дочь агрессивно себя ведут, оцените себя. А возвращаясь к вопросу про запреты или совместные просмотры контента с насилием, скажу, что это очень индивидуально. Во-первых, не зря придуманы возрастные ограничения. Во-вторых, нужно оценивать восприимчивость своего ребенка. В моей практике был мальчик, который посмотрел фильм «Пианист» и был травмирован сценами о том, как нацисты обращались с евреями. Поэтому родители в этом смысле должны брать на себя ответственность: готов ли мой ребенок это вместе со мной посмотреть?
– А если жестокий фильм предлагает посмотреть сам ребенок?
– Лучше сначала посмотреть его родителю, сложить мнение, насколько это уместно здесь и сейчас. А потом уже вместе, честно давая свою реакцию на увиденное, обязательно обсуждая зацепивших ребенка героев и ситуации: «А как бы я поступил в этот момент? А что было бы лучше? А что бы я почувствовал, если бы ты сделал то же самое?» и т.д. Но предварять такие просмотры все-таки лучше вопросом экологичным: там ведь будут неприятные штуки, мы точно будем их смотреть? И если началась какая-то жуть жутчайшая, то лучше остановиться.
– Есть такая категория детей, которые сами пугаются того, что любят смотреть ужасы...
– И если вовремя не дать ответ на вопрос «Откуда это во мне?», ребенок это будет маркировать как ненормальное и сомневаться в себе. Поэтому задача взрослого – не пугаться и запрещать, а помочь разобраться, что в этом привлекает: «Почему ты выбрал именно этот фильм или тематику? Что тебя в этом привлекает?» Может быть, есть что-то, что смущает или отталкивает одновременно с притяжением – амбивалентность никто не отменял. Но спрашиваем мы безоценочно, не торопясь давать объяснения и наклеивая ярлыки. Если ты смотришь фильм ужасов, то это совершенно точно не значит, что ты готовишься стать маньяком! Иногда мы смотрим их для того, чтобы проработать какие-то свои негативные состояния или покататься на эмоциональных горках, дать себе адреналина. Или это временная тенденция массовой культуры или субкультуры, как то же «Слово пацана». А в Японии, например, премьеры ужастиков обычно происходят летом, в самую жару, потому что считается, что когда ты смотришь фильм ужасов, то мерзнешь от страха. Повторюсь, важно не просто посмотреть, а обсудить увиденное. Чтобы не было повода уйти обсуждать это где-то на стороне, например, в сомнительных группах в соцсетях. Родителям важно раскрывать мысль, что мужественность, сила, натиск – это не только про грубое физическое проявление, но и про доброту, ответственность, про силу духовную. Взрослым нужно уравновешивать эти понятия, приводить примеры того, какими разными могут быть проявления сильных, «атакующих» эмоций. Но без занудства и не на «детсадовском» уровне: «А-та-та, так нельзя!»
– Как обсуждать с ребенком реальные новости о насилии?
– Не пытаться из себя построить авторитетную личность: сейчас я тебе скажу, как к этому относиться. Быть живым человеком, самим собой, говорить о своих эмоциях. То есть, если я чувствую, что меня это пугает, я это и говорю. И это будет аутентично, и не будет расходиться у ребенка с восприятием того, что он обо мне знает.
– Если принять, что агрессия – это нормальная часть нашей натуры, то как научить ребенка с ней правильно обращаться?
– Во-первых, разрешить ребенку все эмоции – если они у нас от природы в комплекте, значит, они нужны: если тебя обижают, ты, конечно, можешь разозлиться или обидеться. А во-вторых, дать снять запрет на проявление «неудобных», т.е. негативных эмоций. Объяснить, что в этом нет ничего страшного или того, что может меня, родителя, огорчить или разочаровать.
– Но как в этом случае не запустить в ребенке эгоцентризм и научить совмещать личные ощущения с правилами, принятыми в обществе?
– Ориентировать на адекватность. Если правила не угрожающие, не противоречащие здравому смыслу, то есть мы принимаем их, как правила игры, и им следуем. Но если что-то идет в разрез со здравым смыслом, угрожает здоровью, ты имеешь право задавать вопросы, сопротивляться, выставлять границы. То есть, когда напали хулиганы, то драться и защищаться – это нормально. Но, скажем, бросаться с кулаками на маму или младшую сестру, потому что досадуешь или чем-то недоволен, – это уже выход за рамки. Что касается и взрослых, само собой.
– Жертвы буллинга вырастают из детей, которых не научили проявлять агрессию?
– Нередко. Потому что научить сдерживать агрессию – это хорошо. Но не надо активно ее подавлять, это превращает в человека, с которым можно обращаться, как угодно. Мы забываем поговорку о добре с кулаками: я могу быть милым и понимающим, но в моменте имею право постоять за себя. Неважно, девочка я или мальчик. Если же я все время жду, что меня оценят исключительно как хорошего, меня это принуждает подстраиваться, искать, кто тут главный и сможет, если что, меня защитить (а надежда может и не оправдаться). И окружающие это считывают и смотрят на меня сверху вниз.
– Как реагировать родителям и учителям на буллинг? Первых часто упрекают в демонизации ситуации, вторых – в попустительстве.
– Отчасти я понимаю «отстраненную» позицию школы или детского сада в случае конфликтов: детям нужно научиться взаимодействовать самостоятельно, взрослые не могут быть все время «регулировщиками». Поэтому родителям стоит помнить, что в здоровом сценарии ребенок найдет свое место в социуме, своих людей, игрушки, территорию. Это вопрос баланса, и ребенку нужно давать возможность находить его самому, потому что, если он все время ожидает, что кто-то придет на помощь, он никогда не выработает самоощущение «Я есть, я здесь, я не пустое место». Другое дело, когда один или компания хулиганов методично и планомерно уничтожают сверстника – то, что раньше называли травлей. В такие ситуации нужно обязательно вмешиваться. Лучшее, что может делать учитель, это своим ресурсом и волевым полем поддержать ребенка, который находится в изоляции, дать почувствовать ему и другим детям, что он не один – например, учебной или общественной задачей присоединить к какой-то группе. И, конечно, найти время и слова поговорить с ним о происходящем, потому что проблема жертвы в том, что она просто не знает, что делать, и из-за этого очень долго терпит, а потом срабатывает, как пережатая пружина. Учитель, конечно, не всевластен, особенно, когда речь идет о трудных подростках. Но в любом случае человек, подвергающийся насилию, должен знать, что терпеть не надо – это раз. А два – что есть «взрослые», адекватные рычаги влияния, способы позвать на помощь и быть услышанным: горячие телефонные линии, школьные психологи, инструменты медиации и, в конце концов, полиция. Но я хочу вернуться к началу нашей беседы. К сожалению, сейчас часто случаются демонстративные случаи агрессии, когда нет ее долгого и болезненного накопления, а есть желание побыть в тренде.
– То самое «Я тоже так могу»?
– Да. И мы говорили о том, что это может быть стремление не только к ощущению силы, но и к ощущению собственной значимости – зачастую демонстративную агрессию проявляют дети, которым не хватает домашнего тепла и поддержки. Семью им заменило медийное пространство, где они вычленили негативные примеры для подражания и двигаются по этой колее.
– Это что-то из серии «Я буду плохо вести себя, чтобы меня хотя бы выпороли – пусть хоть так, но повзаимодействуют».
– Примерно так. Такая подоплека, кстати, есть и у демонстративных попыток суицида. Именно поэтому ребенку очень важно присутствие ресурсного взрослого. И, прежде всего, своего, родного. Эмоциональная изолированность от родителей всегда очень негативно влияет на ребенка, потому что нет ощущения платформы, защитного поля. Из своей практики скажу, что такое бывает и в достаточно благополучных семьях, когда родители не хотят, не умеют или не считают нужным общаться с детьми. И, кстати, часто в таких случаях заменой родителям как будто бы должен стать психолог: пусть он с вами выговаривается, а мы отдельно, мы работаем. Но психолог не может заменить эту платформу, потому что она дана от рождения, от природы – как племя или стая, где я чувствую себя либо своим, либо подкидышем. С другой стороны, важно не включать гиперопеку, потому что, если я начну отслеживать каждый шаг и нависать над ребенком дамокловым мечом, он начнет от меня закрываться. И, чувствуя давление, неизбежно будет копить агрессию – либо яркую и открытую, либо пассивную, которая в итоге перейдет в невроз или непредсказуемо вспыхнет пламенем в моменте. Поэтому и тут все дело в балансе: мы интересуемся, как ребенок живет, что любит, кто его друзья, что мы можем делать вместе и так далее, но не давим на него. Понятно, что чем старше он становится, тем естественнее для него не подолгу находится с нами, а искать свой социум. Но найти полчаса попить вместе чаю и поболтать о том о сем мы всегда можем. Приучаем и себя и ребенка к доверию: чем старше он становится, тем больше я могу положиться на его мнение, решения, но понятно, есть моменты, когда поддержка более опытного взрослого необходима. Поэтому большей частью доверяем, но «узловые» моменты стараемся держать на контроле и включаемся, когда нужна помощь.
– В любом возрасте можно совладать с нездоровой агрессивностью?
– По большому счету, да. Если человек хочет с этим работать.
Вопросы задавала Екатерина МОИСЕЕВА.
Фото из личного архива Анны САРКИСОВОЙ.
