УЧИТЕЛЬ – ШКОЛА – ЖИЗНЬ

В любую эпоху, при любом режиме,

во всех без исключения уголках земли школа –

это свет знания и надежды, это опыт и поиск,

это устремление в совершенное будущее…

Наш земляк, писатель Сергей Никитин и его близкий друг журналист Николай Демьянов много строк посвятили учителям.

Николай Демьянов в повести о Сергее Никитине «Путь к первой книге» писал:

«До войны жители Коврова немногочисленные школы города называли не по номерам, которые неоднократно изменялись, а по «именам»: «розовая» – из-за цвета фасада, «красная» – сложенная из красного кирпича, «Артемка» – по местонахождению на Артемовской улице, «железка» – железнодорожная.

… Нашу школу, стоявшую в самом центре города, называли «серой» – по цвету здания. После 1934 года, когда в Коврове установили единую нумерацию, это учебное заведение станет средней школой № 1.

Никитин учился в этих стенах перед войной. Позже о школе он не раз вспомнит в своих произведениях, в частности, в повести «Падучая звезда»:

«Сейчас ее со всех сторон плотно обступают взрослые уже деревья, а в ту пору это скромной, но привлекательной архитектуры здание, было открыто всем ветрам».

«В те дни мальчишеской вольницы школа была для Мити всего лишь серым каменным зданием с большими окнами, в которых он видел склоненные над партами ребячьи головы. Никто не постарался внушить ему о школе более того, что там его научат читать, писать, считать, что – Боже сохрани от злого провидения! – нужно слушаться учителя».

«Фотокарточка тех лет сохранила облик миловидного мальчика с прямой челкой, приоткрытым ртом и вишнеподобными глазами, полными наивного изумления перед шаманством фотографа. Таким Митя переступил порог школы. Выросший почти без сверстников, в одинокой свободе дикого двора, прививался он к школе трудно, не понимая на первых порах даже смысл тех стараний, которых от него требовали и учительница, и мама. С недоумением вертел он в руках табель успеваемости за первую четверть года, с недоумением выслушал дома нагоняй за то, что в табеле по всем предметам, включая поведение, были «уды» – что это за бумажка? Чем «уд» хуже других отметок?

Учительница Наталья Георгиевна – немолодая, сухопарая женщина с растрепанным комлем на затылке – называла его рассеянным и в течение всего года гоняла с парты на парту, выбирая место, с которого он не мог бы глядеть в окно. Но хоть краешек из трех огромных окон класса всегда был в поле его зрения, и как только недисциплинированный умишко его хватался за какую-нибудь фразу учительницы, – вступала в работу неудержимая, как пружина, фантазия, и он уставлялся взглядом в окно, пока Наталья Георгиевна, отчаявшись вернуть его к действительности окриком, не клала руку ему на плечо…

…И все-таки школу он любил. Любил поздний зимний рассвет, когда в синих сумерках повсюду еще горели огни, скрипел снег под валенками прохожих, и сам он брел среди них по заснеженному городскому бульвару с портфельчиком в руках. Любил кафельные полы школьных коридоров, по которым, разбежавшись, можно было катиться, как по льду. Любил высокий светлый класс, всегда пахнувший с утра вымытыми полами, и басовитый голос своей некрасивой, постоянно озабоченной какими-то внешкольными делами Натальи Георгиевны, и спортивный зал с турниками, брусьями, конями, кольцами, и суматоху перемен, и нарочито шумную, драчливую давку у буфета за «французской» булочкой…»

***

Из книги воспоминаний Николая Демьянова о Сергее Никитине «Путь к первой книге»:

«…В военное время школа всем своим составом «кочевала»: в бывшем здании реального училища разместился госпиталь. Тогда-то довелось ее ученикам учиться и в «Артемке», и в «розовой». Сначала в декабре 1939 г. в связи с советско-финским конфликтом здесь был открыт секретный госпиталь, где лечились пленные финны и советские солдаты. В конце 1940 года госпиталь закрыли и расформировали, учеников вернули в школу, но на второй день Великой Отечественной войны госпиталь развернули вновь. Начиная с конца 1939-го, школа походила на цыганский табор, кочующий с одного места на другое, таская за собой обременительный скарб – наглядные пособия, лабораторное оборудование и, как полковое знамя, свой номер – первая. Правда осенью 41-го «серая» потеряла свое «полковое знамя» – номер, на несколько лет она была вычеркнута из списков учебных заведений, ее объединили со школой № 2. Ученики близлежащих школ часто заходили в подшефный госпиталь, организовывали концерты, помогали в выполнении самых разнообразных хозяйственных работ.

Первая и вторая школы, в которых Сергею Никитину довелось учиться – старейшие в Коврове.

Еще с тех пор, когда они были реальным училищем и женской гимназией, там сложились прекрасные преподавательские коллективы, укомплектованные, что называется, «штучными» учителями. Истинная учительская интеллигентность отличала учителей «из бывших» – старой досоветской школы. Они всегда были доброжелательны, справедливы, аккуратны и очень требовательны к себе и детям. Сидели всегда прямо, не облокачиваясь на спинку стула, никогда «нога на ногу» и служили примером для нового поколения педагогов советской школы. Это были люди, которым хотелось подражать.

К сожалению, чем дальше от тех лет уводит нас время, тем сложнее реконструировать биографии людей, живших и творивших в тот период. И все же, попытаемся вспомнить имена замечательных учителей, оставивших о себе добрую память у Сергея Никитина и его одноклассников:

В школах в то время трудилось немало выходцев из семей священнослужителей: сестры Успенские – Евдокия Федоровна и Зинаида Федоровна, Федор Сергеевич Касторский (математика), Михаил Федорович Дубровский (музыка), Александр Благовещенский, Александр Прозоров и другие – люди исключительных духовных и нравственных качеств. Их роднило не только происхождение, но и высокая культура, глубокое знание предмета. Конечно, в советское время они старались не афишировать свое происхождение и писали в анкетах в графе «социальное положение родителей» – «служащий». Удивительный человек, прекрасный художник и учитель рисования Сергей Михайлович Чесноков (его работы не раз занимали первые места на городских и областных выставках); замечательный преподаватель физкультуры Александр Винокуров; скромная, знающая, корректная учительница немецкого языка Софья Георгиевна Касторская; прекрасной души человек, учитель пения Зоя Васильевна Карпова».

…С тихим почтением относились к математику Петру Корниловичу Казакову, и не только потому, что он свой не очень-то веселый предмет умел поднести нам удивительно доходчиво и увлекательно, но еще и потому, что мы тайно сочувствовали ему, считая, что он – несостоявшийся оперный певец. Невысокий, ладный, элегантный, безупречно одетый и заботливо отутюженный, он обладал красивым, сочным баритоном, постоянно его демонстрируя. Идя по улице или спускаясь по школьной лестнице, он непременно тихонько напевал русские романсы, на школьных вечерах обязательно выходил на сцену.

Другой математик – Петр Иванович Кошутин – полная противоположность Петру Корниловичу: высокий, нескладный, неряшливо одетый. Едва ли не круглый год он ходил в порыжевшей от времени шапке, прибавлявшей почти полметра к его росту, зимой мог явиться в школу в валенках разного цвета. Замкнутый, нелюдимый, он одним своим видом вызывал у нас трепет. И учил не как другие. Никогда не требовал, чтобы, выполняя домашнее задание, мы решили задачу или примеры так, чтобы они непременно сошлись с ответами, опубликованными в конце учебника. Зато обязательно нужно было предъявить черновики, над которыми ты корпел дома, и если видел, что ты действительно старался «раскусить» головоломку, то ставил «четверку», а то даже «пятерку», пусть ответ и близко не сходился с истинным. Беда случалась, если ты у кого-нибудь «слизал» домашний урок. Не моргнув глазом, он выводил жирную «двойку», приговаривая при этом: «Единицу – тому, кто списал, другую – тому, кто дал списать. Зато Кошутина знали в московских технических вузах. Имея по математике его «четверку», можно было смело держать экзамен по этому предмету.

Химик Цепов носил кличку «Цыпленок», то ли потому, что слова эти созвучны, то ли потому, что учитель чем-то напоминал цыплят, какими их рисуют в детских книжках. Он состоял из двух шаров: мaлого – чисто выбритой головы, и большого – туловища, к которому приделаны короткие ноги и руки. На уроках мы донимали его тем, что постукивали согнутыми пальцами по партам, вроде цыплят. Учитель скучно морщился и равнодушно просил: «Перестаньте – надоело». Зато какие опыты демонстрировал он на занятиях, что твой фокусник.

Дома мы старались повторить некоторые из них…

Особенно нам повезло с учителями русского языка и литературы. Это были две сестры: младшая – Зинаида Федоровна Миротворская – и старшая – Евдокия Федоровна Успенская.

Когда урок вела Зинаида Федоровна, в классе воцарялась такая тишина, словно в нем никого не было. Как изумительно читала она стихи Пушкина и Некрасова!

Впрочем, она великолепно читала и прозу, явно владея талантом перевоплощения. Используя только свой голос и манеру произношения, она представала перед нами то Татьяной Лариной, то княжной Мэри, то Анной Карениной. С особым изяществом она прочитывала французские фразы, тут же переводя их на русский.

В городе среди учителей вряд ли был больший авторитет, нежели Евдокия Федоровна Успенская. Имя этой замечательной женщины знают очень многие ковровчане старшего поколения: она первой получила звание «заслуженный учитель школы РСФСР», кавалер двух орденов Ленина, более 60 лет отдала школе!!! Необычайный, яркий, талантливый человек …

Родилась она в семье священнослужителя 16 марта 1882 года. Свой профессиональный путь начала в Рязанской губернии, где учительствовала 8 лет. Затем – напряженная учеба на Высших женских курсах в Москве, где Успенская получает диплом преподавателя истории и литературы. В 1910 году она приезжает в Ковров. В 1913 году вместе с Александром Барсуковым (известным в будущем математиком, автором сборника по алгебре) становится членом Союза учителей Коврова.

Придя в класс, могла сказать:

– Уберите учебники. О том, что нам сегодня надо пройти по программе, вы прочитаете дома. А я расскажу вам о своих встречах с Александром Блоком. Или с Горьким, или с Маяковским…

На внеклассные занятия, которые она проводила после уроков, – вспоминает Клара Никитина, – добровольно приходил весь класс. Сергею Никитину повезло с тем, что именно литературу преподавала Е.Ф. Успенская.

И все-таки наиболее глубокий след в памяти Сергея Никитина оставил Александр Павлович Наумов – преподаватель физики, бывший нашим классным руководителем после Агнии Ивановны Соколовой. Стараясь поднять в глазах приоритет своего предмета, Наумов, грозя пальцем классу, частенько изрекал:

– Слово «физика» происходит от греческого «фюзис», что означает природа. Вбейте себе это в плоть, в кровь, в мозги, в кости.

Чужестранное слово «фюзис» прилипло к учителю, заменив в ребячьей среде его имя и фамилию. В «Падучей звезде» писатель так характеризует его. «Классный руководитель Фюзис любил держать школярскую душу в трепете, на уроке был едок, саркастичен и часто говорил про себя: «Я жестокий мужичок». Ученики знали, что он пил, и если видели его в несвежей рубашке, небритым, в перекрученном, как веревка, галстуке, то ликовали: урок будет посвящен «байкам» из жизни великих ученых и всякой занимательной математике, не имеющей никакого отношения к учебной программе. Но когда Фюзис появлялся отутюженным, выбритым до сизой матовости на щеках, когда от самой двери ловко швырял на учительский стол свой тяжелый портфель и, перелистывая классный журнал, прокурорски смотрел на учеников поверх очков, сердца их начинали биться где-то в горле, а на лицах застывали натянутые улыбки пойманных с поличным мошенников. Его боялись и не любили.

Фюзис не спускал нам ни единой проделки, запросто распутывая самое изощренное наше вранье.

Однажды весной мы решили сходить на охоту. Начались сумасшедшие хлопоты: того недоставало, другого вовсе не было. Мы так увлеклись сборами, что прогуляли школу. В полдень я как ни в чем не бывало вернулся домой и сел пообедать. В это время мимо окна промелькнула фигура Фюзиса. «К нам!» – ударило мне в голову, и кyсок застрял в горле. «Точно – к нам!»

– Что случилось с вашим сынком? – войдя и поздоровавшись, спросил Александр Павлович.

– С сынком? – удивилась мать. – Да вроде ничего, вон он обедает, только что пришел из школы.

– Да не был он в школе, – сообщил классный руководитель. – Потому то я и зашел, беспокоюсь, не заболел ли.

Мать, повернувшись ко мне, начала горячую обвинительную речь. Тут я увидел в окно, как, пересекая двор, ко мне бежит Серега.

– Ага, вот и второй больной, – констатировал Фюзис. – Больные, больные, а на охоту собираетесь…

Теперь мы вдвоем слушали гневный монолог моей родительницы, а Фюзис, как опытный театральный суфлер, подбрасывал ей едкие реплики.

Вот таким несгибаемым, брезентно-кирзовым представлялся нам наш классный руководитель.

Летом мы поняли, что суровость Фюзиса во многом напускная. Оказывается, он был привязан к нам, своим воспитанникам, и его фразочки «Я жестокий мужик» и «Неважно, что не уважают, лишь бы боялись» были всего лишь кокетством. В летние каникулы нас стали посылать на работы в колхозы, и именно Фюзис мерил с нами километры пыльных сельских дорог, метал сено, скирдовал солому, спал рядом с нами на сеновале. Школе, как и другим учреждениям, дали разнарядку на заготовку дров собственными силами. И опять ученическую бригаду возглавил Александр Павлович. Сергей хорошо запомнил нашу работу на лесной делянке. «Пила влажно ширкала в податливой древесине, выбивая фонтанчики влажных белых опилок. Обмахивая вершинами небо, падали прямые длинные березы, не переставая на земле лопотать под ветром чуткими к его последней ласке листьями. От нагретых солнцем поленниц пахло забродившим под корой соком («Падучая звезда»).

На фронт уходили не только учителя, позвали и учеников. В той же повести Никитин пишет о своем герое: «Когда его уже призвали в армию, остригли наголо, и он, дожидаясь отправки на фронт, все eще продолжал ходить в школу, чтобы продлить ставшую вдруг такой привычно-близкой жизнь, в класс однажды вошел Фюзис, зелено-серый с воскресного похмелья, и, глядя через слезы на стриженые головы своих питомцев, держал длинную речь.

– Вы все придете ко мне доучиваться после войны, – сказал он между прочим».

Так оно и вышло. Тот, кто уцелел, вернувшись домой, так и поступил. Демобилизовавшись в самом начале ноября сорок пятого, я уже на следующий день по прибытии в Ковров отправился к Александру Павловичу, заведовавшему учебной частью школы рабочей молодежи. Он встретил меня, одетого в поношенную шинель и трофейные сапоги, так, словно к нему явился прославленный генерал. Поспешил представить коллегам-учителям:

– Вот, мой ученик. Фронтовик, прошел огни и воды. Едва вернулся, рвется за парту доучиваться. Горжусь!

Такую же тираду он произнес перед учащимися десятого класса, где мне предстояло «доучиваться». Потом мы сидели вдвоем, и Фюзис рассказывал о моих бывших школьных товарищах: кто где, кто как.

– А дружок твой, Сергей, вон куда занесся! – восторженно восклицал учитель. – Будущий дипломат. Первый и пока единственный попал в институт Международных отношений. Горжусь!..

За три года, что я не видел Наумова, он заметно постарел, как-то обветшал, стал сентиментально-разговорчивым. Однако держался петушком. И нет-нет, да и прорывалась в нем этакая былая неукротимость.

Через несколько лет, когда Сергей уже окончил Литературный институт, а я работал в областной газете, но ночевать ездил в Ковров, так как во Владимире не имел жилья, как-то ночью меня разбудил стук в окно: кто-то бросал мелкие камешки в стекло. Подняв занавеску, я увидел стоящего Сергея. Он энергично замахал мне рукой. Наскоро одевшись, вышел во двор, и друг тотчас тяжело повис у меня на плече. Он навзрыд плакал.

– Колька, беда-то какая, – захлебывался Сергей слезами. – Александр Павлович, наш Фюзис, умер… Обнявшись, мы вышли на улицу, сели на лавочку у ворот. Стояла тихая звездная ночь. Вокруг ни души, ни звука.

– Когда это случилось? – спросил я, когда Сергей немного успокоился.

– Сегодня похоронили, я к тебе с поминок. Звонил тебе во Владимир, а ты был в командировке. Очень жаль, что ты с ним не попрощался. Хороший был мужик, цельный…

– Жаль, – согласился я.

Сергей снова заплакал, но теперь тихо. Я чувствовал, как под моей рукой вздрагивали его плечи. Смерть Александра Павловича, нашего Фюзиса, оборвала последнюю ниточку, связывающую нас с далеким уже детством…»

***

Своими воспоминаниями об учителях делилась и Клара Михайловна, жена писателя Сергея Никитина (из статьи Н. Севастьяновой, научного сотрудника ВСМЗ).

Она была ученицей художника Сергея Михайловича Чеснокова: «Это был удивительный человек. Он был так увлечен своим делом, и так умел передать нам это увлечение, что рисование и черчение было любимым предметом всей школьной детворы. Высокий, прямой, с красивой проседью в волосах, он держался просто, но с достоинством. Был аккуратен. Хотя кругом был голод и послевоенная разруха.

Мне запомнилось, как он дал нам задание – нарисовать вид из окна. Я взяла линейку и стала вычерчивать дом, что был напротив. Он подошел и сказал, что дом, нарисованный по линейке, будет безжизненным, а свободные движения моей руки сделают рисунок по-настоящему живым и интересным.

Особенно увлекательными были его занятия по истории искусства, на которых мы сидели, затаив дыхание. Как хороши были его рассказы о русских художниках! Он никогда не повышал голос, но на его уроках было слышно, как пролетает муха».

У Чеснокова учился и выдающийся владимирский художник-живописец Ким Бритов. Живя в Коврове, в школьные годы он посещал изостудию, где преподавал художник. В своей биографии Бритов писал: «Кто знал Сергея Михайловича, тот помнит, как красиво умел говорить этот тихий, скромный человек о живописи, об искусстве. Мы, как завороженные, слушали его рассказы о великих художниках, об их самоотверженном труде, о жизни, отданной любимому делу. Уроки изобразительного искусства стали для меня любимыми. Я не пропускал ни одного занятия школьной изостудии, которую вел Чесноков». Искусствовед Н. Севастьянова продолжает: «Всю свою жизнь художник жил и работал в Коврове, воспитывая молодое поколение.

Сергей Чесноков написал серию пейзажей старого города, которые по сей день хранятся в фондах Ковровского краеведческого музея. Им написаны портреты известных людей своего времени: конструктора В.А. Дегтярева, председателя первого революционного комитета города Коврова Н.С. Абельмана, старейшего скульптора М.М. Сахарова, портреты старых большевиков и рабочих ковровских заводов.

В фондах Владимиро-Суздальского музея-заповедника хранится около двадцати работ живописи и графики этого замечательного художника и скромного человека, внесшего заметный вклад в культуру нашей области.

Указом Президиума Верховного Совета СССР Сергей Чесноков награжден орденом Трудового Красного Знамени».

Любовь ПЛЕХАНОВА.

Фото из фондов музея.

P.S. Замечательные учителя города Коврова воздвигли себе нерукотворный памятник достижениями своих выдающихся учеников!