Ежегодно в онкологическом стационаре центральной городской больницы, рассчитанном на 40 койко-мест, проходят лечение около двух тысяч пациентов. Отделение принимает не только ковровчан, но и жителей соседних районов области. В 80 процентах случаев речь идет о химиотерапии и других консервативных методах лечения. Проводятся также экстренные и плановые операции – в прошлом году их было сделано около двухсот, 140 из которых – на счету заведующей отделением Веры Дорониной. Поговорили с доктором о безрассудстве и чудесах в онкологии, о том, почему шутка о том, что рак есть у каждого, но не каждый до него доживет, утратила связь с реальностью и какими тремя обследованиями можно держать риски самых частых опухолей под контролем.
– Вера Владимировна, расскажите немного о себе. Вы из медицинской семьи?
– Нет, я в ней первая, кто связала жизнь с медициной. Лет с пяти хотела быть врачом, причем именно хирургом, и целенаправленно к этому шла. А вот онкохирургия скорее выбрала меня, чем я ее. Шесть лет назад у больницы образовалась потребность в онкохирургах и возможность проучиться. Я согласилась.
– Помните ощущение после первой операции? По поводу чего она была?
– Обычно первая операция у начинающих хирургов – это аппендицит. И когда я ее сделала, у меня было ощущение, которого потом уже не было никогда: что я спасла человека, сделала великое дело, практически чудо – такая эйфория молодого врача.
– Опытный хирург смотрит на это иначе?
– Да. Сейчас я понимаю, что оперативные вмешательств – это не волшебство, а ремесло: чем больше ты учишься, набиваешь руку – тем больше и лучше ты оперируешь. А еще к обильной практике должно быть приложено определенное мышление, такой, знаете, клинический склад ума, который позволяет четко понимать, когда операцию можно и нужно сделать, а когда стоит повременить.
– Хирургия здоровых тканей отличается от хирургии рака?
– Радикально. В хирургии мы можем убрать небольшой пораженный участок, экономя здоровые ткани. А в онкологии работает условный принцип: чем больше уберешь пораженной ткани в пределах здоровой, тем лучше.
– А как выглядит рак?
– Какой-то – как распадающаяся ткань, какой-то – как узел, какой-то похож на рубцовую ткань. Если мы оперируем рак кишечника, то это выглядит как сужение в кишке, как удавка. А если говорить про кожные раки, то это чаще всего – длительно незаживающие язвы.
– С каким видом рака вам чаще всего приходится иметь дело как хирургу?
– В основном, оперируем кожные опухоли или то, что связано с молочной железой, в том числе доброкачественные образования. Плюс приходится оказывать помощь больным с осложнениями рака – с метастазами в разных органах или накоплением жидкости в легких или брюшной полости. Хирурги в поликлинике боятся этим заниматься, а в хирургическое отделение таких пациентов не положат, они непрофильные. Но помощь больным надо оказывать, и это делаем мы.
– В глазах обывателя до сих пор хирургия и химиотерапия при лечении рака (если не брать в расчет рак крови) – это как будто бы развилка: можно так, а можно так. И вроде бы хирургия – это как будто бы лучше: вырезали опухоль – и все. А «химию» нужно еще суметь перенести …
– А на самом деле это звенья одной цепи, разные этапы одного лечения. А если, например, говорить про рак молочной железы, там даже три компонента: сначала химиотерапия, потом оперативное лечение, после чего еще и лучевая терапия.
– Опять же обывательский вопрос: почему люди после первого курса химиотерапии часто погибают? Собственно, поэтому и бытует страх перед этим лечением.
– Да, бывает, что люди погибают после первого курса, но, как правило, это те, кто в очень плохом состоянии изначально. Нужно понимать, что у пациента должен быть некоторый ресурс в организме, потому что химиотерапия – это все-таки вещь достаточно тяжелая даже для условно крепкого, здорового человека. Соответственно, если человек истощенный, анализы у него плохие и так далее, то химиотерапия действительно может приблизить его конец. Поэтому нужно понимать, сможет ли человек пройти через это.
– Здесь уместно спросить: а на какой стороне вы в извечном споре о том, что лучше – лечить до последнего или дать дожить, сколько отпущено? Ведь часто это очень сложный момент даже не столько для пациента, сколько для его близких.
– Обычно это уместно обсуждать, если мы понимаем, что перед нами терминальный больной, у которого четвертая стадия онкологии, и ему при любом раскладе осталось 2-3 месяца. Да, мы можем лечить, делать ему химию, он будет «ронять» показатели крови, мы будем ее переливать – и так по кругу. Но в конечном итоге результат будет такой же, как если бы мы этого не делали. Безусловно, каждый делает выбор сам. Но я считаю, что в такой ситуации рациональнее человеку прожить столько, сколько отпущено, с бОльшим комфортом, чем не вылезая из больницы.
– Еще Гиппократ поделил болезни на две группы по причинам их возникновения – внешние факторы и внутренние проблемы, включая образ жизни и наследственность пациента. Рак из какой группы?
– Из обеих. Потому что рак – это не одна болезнь, а много разновидностей. Безусловно, есть факторы внешней среды, например, тяжелые металлы, радиация, канцерогены, которые будут провоцировать развитие опухоли. В то же время у человека может быть и своя предрасположенность к онкологии. У нас в отделении была женщина с шестью разновидностями рака. И это не была какая-то наследственная история или работа на супервредном производстве. Видимо, там имела место какая-то генетическая поломка. Сейчас ведь принята теория, что в организме раковые клетки периодически возникают. И если иммунная система человека функционирует хорошо, она их отслеживает и уничтожает. Но бывает, что происходит сбой, когда организм не видит эти раковые клетки и, соответственно, не может от них защищаться.
– Почему мы до сих пор не можем победить это заболевание?
– Потому что онкологические клетки обладают механизмами обхода лечения. Они как бы научаются, привыкают к тем лекарствам, которые мы применяем. Сейчас развиваются новые методы лечения: иммунная и таргетная терапии. Первая направлена на активацию иммунной системы для борьбы с раковыми клетками. А вторая призвана воздействовать только на раковые клетки, не затрагивая здоровые. И если раньше доля пациентов, которым рекомендовались эти методики, была небольшая, то сейчас показания к их использованию значительно расширились. Причем в отличие от химиотерапии иммунная и таргетная терапии переносятся, как правило, легче – нет того, к чему мы привыкли, когда человека тошнит, рвет, он лысеет. Но, тем не менее, пока онкология остается большой проблемой, и мы по-прежнему может говорить только об устойчивой ремиссии, а не о безоговорочном выздоровлении.
– В ЦГБ тоже лечат новыми методами?
– Конечно. Схемы лечения рака одинаковы по всей стране: что назначают в Москве, то назначают и во Владимире, и во Владивостоке.
– Сколько времени нужно, чтобы понять, работает та или иная терапия или нет?
– Как правило, 3-4 месяца.
– Какова маршрутизация первично выявленного онкопациента в Коврове? Нужно ли сразу ехать в областной онкодиспансер?
– Это будет неверно в том плане, что во Владимире для того, чтобы назначить лечение, нужна куча обследований. Нужно знать, какова распространенность рака, есть ли поражение лимфоузлов, метастазы. Что вообще у пациента с анализами? Перенесет ли он операцию? Можно ли назначить ему химиотерапию? Поэтому если человек сталкивается с такой проблемой, его сначала направят в Центр амбулаторной онкологической помощи (ЦАОП) при поликлинике в нашей больнице. Там онкологи распишут необходимые обследования, часть из которых пациент пройдет у нас же, в ЦГБ. А уже с результатами он поедет в онкодиспансер. Тот проведет консилиум, разрабатывая под каждого пациента схему лечения, с ней он вернется в Ковров. И если это достаточно сохранные люди и достаточно, скажем так, легкая «химия», то проходить ее можно будет в дневном стационаре. А уже в наше отделение будут госпитализированы более тяжелые пациенты, а также те, кому необходимо какое-то дополнительное лечение или вмешательство. К нам же прибывают и пациенты из Вязников, Гороховца и Камешково.
– Центр амбулаторной онкологической помощи в ЦГБ открылся шесть лет назад. Можно ли сказать, что это было решение, которое себя оправдало?
– Думаю, что да. Там проводят и химиотерапию в условиях дневного стационара, и какие-то небольшие вмешательства. Например, есть пациенты, которым химиотерапия проводится длительно, для чего устанавливается специальная порт-система: под кожу вшивается капсула, которая имеет соединение с веной. Так вот в перерывах между «химиями» за порт-системой нужен специфический уход. И до открытия в Коврове ЦАОП нужно было куда-то ехать, чтобы это сделать, а это довольно проблемно. Кроме этого, центр занимается диспансеризацией пациентов, контролем тех, кто находится на лечении, а также подготовкой документов, связанных с оформлением инвалидности.
– Как обычно выявляется онкология?
– По большей части, случайно – во время какого-то профилактического или специального осмотра, когда, например, делают плановую маммографию или рентгенологическое исследование брюшной полости. Дело в том, что есть распространенное мнение, что рак болит. Нет, сам по себе он не болит, и человек вплоть до четвертой стадии может ходить, быть адаптированным, нормально себя чувствовать и не иметь каких-то специфических признаков нездоровья.
– Это правда, что саркастичная шутка о том, что все мы умрем от рака, только не каждый до этого доживет, уже не соответствует действительности?
– Да, шутка была связана с тем, что именно с возрастом, со старением в организме человека накапливаются поломки, мутации в клетках, из-за которых может начаться патологический процесс. Но если раньше заболеть раком в 30 лет – это было что-то казуистическое, то сейчас у нас были, например, 36-летняя и 30-летняя пациентки с запущенным раком желудка четвертой стадии. Причем у обеих не было никаких специфических факторов, на которые можно было бы это списать. Так что рак действительно сильно помолодел. Сейчас, в основном, возраст онкопациентов – от 40 до 60 лет.
– Самая частая жалоба пациентов, у которых выявлена онкология, – долгое ожидание на этапе диагностики, когда ту же гистологию делают месяц. Почему это происходит?
– Тут проблема такая: пациент, когда сталкивается с тем, что у него нашли онкологию, думает, что это как при гриппе или аппендиците: пошел в поликлинику или лег в стационар – и быстро пролечился. На самом же деле это история, в которой человек будет всю оставшуюся жизнь, и это надо понимать. А если конкретно про гистологию, то она и делается от двух недель до месяца. Потому что такова технология: гистологические препараты помещают в ряд специальных растворов, где они должны пролежать определенное время, и только после этого лаборант сделает «стеклышки», чтобы их изучил патологоанатом. Иногда, конечно, бывают задержки, но это уже человеческий фактор: кто-то из патологоанатомов был в отпуске или на больничном, этих специалистов у нас в городе немного. Да и онкологов в Коврове катастрофически не хватает. Например, в нашем отделении должно работать 5 врачей. А фактически их – два с половиной. Несложно представить, с какой нагрузкой приходится работать.
– Какие опухоли наиболее распространены в Коврове и какими исследованиями или анализами можно вовремя их выявить?
– Самое распространенные органы-мишени – желудок, легкие, а также молочная железа у женщин и предстательная железа у мужчин. Соответственно, нужно не пренебрегать ежегодными УЗИ брюшной полости и флюорографией. Женщинам стоит проходить хотя бы раз в два года маммографию, а мужчинам – особенно после сорока лет – ежегодно сдавать анализ на простатспецифический антиген (ПСА).
– Сколько в среднем человек живет после того, как у него выявляют онкологическое заболевание?
– Это зависит от стадии. В онкологии принято считать 5-летнюю выживаемость хорошим признаком. Но хочу сказать, что есть достаточное количество пациентов, которые перешагнули этот рубеж, и живут 10, 15 и 20 лет.
– Тем не менее часто бывает, что человек буквально «сгорает» за считанные месяцы после того, как поставлен диагноз. Почему?
– Это отчасти связано со скрытым течением опухоли, о котором говорила раньше, из-за чего рак выявляется слишком поздно. А отчасти и с отношением самих пациентов. В моей практике было, например, немало женщин с запущенным раком молочной железы: там уже идет распад опухоли, образовалась огромная язва – а они годами не обращаются к врачам. Не так давно был пациент лет тридцати, который погиб от саркомы мягких тканей плеча. Шишка была размером с куриное яйцо, потом еще больше – а он тоже никуда не обращался.
– Как они это объясняют? Неужели идти в больницу страшнее, чем ходить с язвой?
– Внятного ответа порой получить не удается. Но чаще всего это стратегия «само пройдет».
– Онкологов учат психологии, общению с пациентами?
– Приходится заниматься самообразованием.
– А что самое сложное для вас в психологическом плане?
– У онкологических пациентов часто срабатывает защитный механизм психики в том плане, что человек до последнего не хочет верить в неблагоприятный исход ситуации. И преодолеть это бывает непросто.
– Но разве оптимизм не способ помочь организму бороться?
– Важно, чтобы это не мешало адекватности в восприятии ситуации, как в вышеприведенных примерах.
– А чудеса случаются в вашей практике?
– У меня их было два. Свежее – осенью прошлого года. Ко мне обратился пациент, который был госпитализирован в кардиологическое отделение с сердечными проблемами, а при обследовании у него выявили рак желудка. Гистология диагноз подтвердила. Мужчина с этими «стеклами» поехал, по-моему, в федеральный центр, где ему назначили кучу всевозможных обследований. Он вернулся, что-то стал делать, что-то отложил. А на повторном обследовании через 2 месяца у него ничего не было найдено. Причем ничего особенного в эти два месяца он не делал – ни уехал на Алтай, ни занимался аюрведой – ну, то есть ничего такого, просто жил обычной жизнью.
– Как это может объяснить наука? У него оказались какие-то особо рьяные иммунные клетки, которые уничтожили раковые?
– Может быть.
– Дайте напоследок универсальный совет, как снизить риски заболеть раком?
– Возвращаясь к Гиппократу, повторюсь, что не все зависит от самого человека. Но, руководствуясь здравым смыслом, надо исключить доказанные факторы негативного влияния: всем же известно, что курение, например, провоцирует рак легкого и желудка, а избыточное пребывание на солнце и в солярии – рак кожи. Так что как бы это ни навязло в зубах, нужно вести здоровый образ жизни. И не пренебрегать регулярной диагностикой, потому что это тоже прописная истина: чем раньше рак обнаружен, тем проще с ним бороться.
Вопросы задавала Екатерина МОИСЕЕВА.
Фото предоставлены героиней публикации.
